Это было время, когда Афганистан еще оставался «невидимой» темой, а мы, студенты конца семидесятых, жили в своем беззаботном мире. Когда наш товарищ вернулся оттуда — живой, невредимый, прошедший через ад спецназовских операций, — мы восприняли это как чудо. Праздновали так, будто наступил конец света: застолья плавно перетекали в прогулки, люди менялись, кто-то отсеивался, кто-то примыкал, и этот бесконечный марафон казался нам тогда единственно верным способом выразить радость.
На исходе вторых или третьих суток, когда силы были уже на пределе, наша шумная ватага растянулась по Кронверкскому проспекту. Я шел рядом с виновником торжества, что-то оживленно ему втолковывая. По воспоминаниям друзей, я держался молодцом и даже умудрялся связно излагать какие-то мысли, но мой организм решил иначе.
В одну секунду «тумблер» просто выключили. Я не просто упал — я, по словам очевидцев, совершил какой-то немыслимый кульбит, закрутился волчком и рухнул на асфальт, как подкошенный.
Реакция моего друга была пугающей в своей профессиональной точности. Он не стал меня поднимать или спрашивать, что случилось. В ту же долю секунды, как я коснулся земли, он уже был в перекате, вжавшись в газон и сканируя взглядом крыши домов в поисках снайпера.
Представьте картину: тихий ленинградский проспект, утро, и двое парней: один лежит «трупом», а второй, только что вернувшийся с настоящей войны, в боевой стойке вычисляет несуществующую угрозу. Прохожие, застывшие в недоумении, наблюдали за этим «спектаклем» с нескрываемым ужасом. Для них это было странное происшествие, а для него — привычный рефлекс, который еще долго не давал ему покоя даже в мирном городе.
