В лабиринте парижских улочек острова Сен-Луи, где каждый камень дышит историей, мне встретился человек. Его облик, несмотря на теплое солнце, выдавал человека, привыкшего к невзгодам: плотное пальто, теплый свитер, шерстяная рубашка – словно он готовился к суровой зиме, а не к парижскому дню. Мы остановились, и наши взгляды встретились. В его глазах читалась усталость, но и какая-то внутренняя сила. Я предложил ему зайти в ближайшее кафе, чтобы согреться и поговорить.
Его зовут Пьер Давид, ему 53 года. До войны он жил в Клермон-Ферране, но оккупация изменила его жизнь навсегда. Он был частью Движения Сопротивления, но гестапо не дремало. Жестокие пытки, а затем и Бухенвальд – вот что выпало на его долю. Свободу он увидел лишь в апреле 1945 года.
Рассказывал он об этом спокойно, почти отстраненно, словно речь шла о ком-то другом. Но когда я спросил, получает ли он какую-либо помощь от государства, его голос наполнился горечью: "Ни гроша!"
Пьер был человеком образованным, готовился к научной карьере. Но жизнь внесла свои коррективы: приходилось подрабатывать, чтобы сводить концы с концами. Бухенвальд оставил ему не только воспоминания, но и туберкулез, и полное отсутствие средств. Так начались его скитания, которые привели его на берега Сены.
Он достал из карманов несколько дешевых ручек и карандашей в пластиковых футлярах. Это его единственный заработок, жалкие копейки, которые он получает от их продажи.
Когда часы приблизились к пяти, я спросил, ел ли он сегодня. Пьер отрицательно покачал головой. Я поинтересовался, когда он последний раз ел досыта. Он задумался, а затем рассказал, что иногда ему удается пообедать у друга. Чтобы подтвердить свои слова, он достал визитку с именем своего благодетеля.
"А где же ты ночуешь? Наверное, на набережных?" – спросил я.
"Вовсе нет," – обиженно ответил он. – "Обычно я сплю в грузовиках или легковых автомобилях."
"А полиция?"
"Она меня не трогает." Оказалось, что однажды его документы проверили, и среди них были свидетельство об освобождении из Бухенвальда и благодарность правительства за борьбу с фашистами.
Я смотрел на Пьера и видел, как сильно он болен. Денег на лечение у него, конечно, нет. Но ведь существуют бесплатные больницы? Пьер горько усмехнулся: "Из одной больницы вас отправляют в другую, а оттуда – ещё куда-нибудь."
Может быть, есть друзья или родственники, которые могли бы ему помочь? Пьер снова отрицательно покачал головой: "Нет. Жена умерла несколько лет назад, а детей у нас не было."
Мы помолчали. Затем Пьер продолжил: "Я стараюсь выглядеть аккуратным и подтянутым. Пожалуй, пока это мне удается, кроме вот этого." Он показал на свои изношенные башмаки.
Мы допили вино, попрощались. Пьер, все той же неуверенной походкой, вышел из кафе. За углом, напротив Нотр-Дам, туристы фотографировали группу актеров. Увидев Пьера, некоторые направили на него объективы своих камер: "Ах, парижские клошары! Они столь живописны!"
