Многие истории великих изобретений начинаются с фразы: «Он хотел создать одно, но получил совершенно другое». Этот случай – не исключение, и его рождение стало результатом чистой, или, точнее, грязной случайности.
Константин Фальберг родился 22 декабря 1850 года в Тамбове, в семье, где смешались немецкая дисциплина и русская широта души. В детстве мальчика увезли в эстонский Дорпат, а повзрослев, Костя отправился изучать химию и физику в Политехническом училище в Москве.
В погоне за знаниями он сменил Москву на Берлин, а затем оказался в эпицентре сахарной войны в Балтиморе. Американские импортёры судились с конкурентами, и молодому химику с русским именем и немецким образованием доверили роль арбитра. Лаборатория при университете Джонса Хопкинса стала его полем боя, а его союзником выступил видный химик Айра Ремсен.
Вечер 1879 года должен был стать рядовым. Фальберг, погружённый в опыты с едкими производными каменноугольной смолы, задержался до ночи. Уставший и голодный, он поспешил на ужин, забыв о первом правиле химика — чистоте рук.
Отломив хлеб, он ощутил на губах приторную, неестественную сладость. Неужели он, забывшись, перепутал ломоть с пирожным? Но сладким оказался и край салфетки, а потом и вода в бокале. Озарение ударило, как ток: это были его собственные пальцы. Он лизнул их, и мир перевернулся. Этот вкус был сильнее, концентрированнее, ярче и глубже любого тростникового сахара. Он бросил тарелку и побежал назад, в царство колб и реторт, где в одной из забытых чаш ждало его будущее.
Последовали месяцы лихорадочной работы. Вместе с Ремсеном они очистили формулу, опубликовали статью. Но когда в 1884 году пришло время получения патента, имя Ремсена в документе не появилось. Фальберг один стал «изобретателем сахарина». Для Ремсена это была измена, незаживающая рана от коллеги, которому он доверял. «Фальберг — негодяй», — с горечью говорил он до конца дней.
Так родился не только подсластитель, но и один из первых в истории науки скандалов о присвоении открытия. Хотя Фальберг не украл «чужую» формулу в буквальном смысле. Он присвоил себе единоличное право на коммерческое использование совместно открытого вещества, оттеснив соавтора. Это больше этический, а не юридический конфликт (в патентном праве того времени соавторство не всегда чётко фиксировалось).
С деньгами дяди Адольфа Листа Фальберг построил фабрику. Его сахарин покорял выставки. Он был спасением для диабетиков, чудом для фармацевтов, тайным оружием кондитеров. Но настоящие короли — производители сахара — увидели в нём угрозу. Они развязали против сахарина настоящую войну: газеты писали о его «ядовитости», а лоббисты протащили «Закон о чистоте пищи», фактически убрав сахарин с полок магазинов на задворки аптечных полок.
Фальберг, как раненый лев, бился на конгрессах, доказывая безопасность своего детища. Он видел, как его заводы терпят убытки, но верил в правоту. Он проиграл битву, но не войну. Его здоровье было подорвано борьбой. Управляя делами из собственной гостиной, он следил за компанией до последнего дня, который настал в 1910 году.
Судьба сахарина после смерти создателя была подобна американским горкам. Его клеймили, запрещали, затем вновь разрешали во время мировых войн, когда настоящий сахар становился дефицитом. Ему приписывали страшные болезни, чтобы десятилетия спустя полностью реабилитировать. Сегодня он — скромная, но неизменная строка в составе тысяч продуктов, а ещё немой свидетель той страсти, амбиций и предательства, что подарили миру первую сладость без сахара.
Бронзовый рельеф кенотафа Константину Фальбергу на Южном кладбище города Магдебург, Германия
