На дворе 1977 год. Советский Союз пребывает в том блаженном состоянии, которое позже назовут «застоем», но тогда оно казалось просто стабильностью. Люди стоят в очередях за финскими сапогами, смотрят «Иронию судьбы» и уверены, что самое страшное, что может случиться на улице — это пьяный дебош у пивной. Война осталась в прошлом, а терроризм был чем-то из программы «Международная панорама», где рассказывали про угнетённых ирландцев или палестинцев. Вечером 8 января эта иллюзия безопасности разлетелась на куски вместе с вагоном метро на перегоне между «Измайловской» и «Первомайской».
В 17:33 в переполненном поезде сработало самодельное взрывное устройство — кто-то оставил под сиденьем чугунную «утятницу», начинённую тротилом и поражающими элементами. Крышу вагона вывернуло наружу, людей посекло осколками. Пока экстренные службы пытались понять, что произошло, в городе «бахнуло» ещё дважды: взрывы прогремели в гастрономе на улице Дзержинского (прямо под носом у КГБ) и у магазина на улице 25 Октября. Погибли семь человек, десятки получили ранения. Москва, привыкшая к абсолютному спокойствию, впервые столкнулась с безликим и бессмысленным злом, у которого не было ни фронта, ни флага.
Само собой, для советских спецслужб это был самый настоящий вызов, на который не было готового ответа. Операция получила кодовое название «Взрывники». Генерал-майор КГБ Вадим Удилов, возглавивший группу, оказался в ситуации, когда искать нужно было буквально черную кошку в тёмной комнате размером с одну шестую часть суши. Свидетелей было много — более пятисот человек, но толку от них было мало. В панике и хаосе никто не запомнил лиц. Кто-то видел мужчину в пальто, кто-то — парня в куртке, показания путались и противоречили друг другу. Следствию пришлось работать с тем, что осталось на месте преступления: осколками металла, обрывками проводов и микрочастицами взрывчатки.
И вот здесь криминалисты совершили маленькое чудо. Изучая остатки сварного шва на бомбе, эксперты установили, что использовался довольно редкий электрод с фтористо-кальциевым покрытием. Такие применялись только на закрытых предприятиях военно-промышленного комплекса. Круг поиска сузился, но всё ещё оставался огромным: подозреваемыми стали города с развитой оборонкой — Харьков, Ростов-на-Дону и Ереван. Вторым ключом стала хозяйственная сумка, в которой террористы принесли бомбу. Ручка сумки была пришита нетипичными нитками, а кожзам имел специфический оттенок. Чекисты перерыли документацию всех кожгалантерейных фабрик Союза и выяснили: такие сумки шили только в Ереване.
Террористы же, окрылённые безнаказанностью, совершили классическую ошибку начинающих преступников — они вернулись на место своего «подвига». В октябре 1977 года, спустя десять месяцев после трагедии, они снова прибыли в Москву с намерением повторить акцию. Теперь они планировали оставить сумку с бомбой в зале ожидания Курского вокзала и снова безнаказанно уехать домой. Но в этот раз им не повезло. Бесхозная сумка привлекла внимание бдительного пассажира. Заглянув внутрь и увидев провода с будильником, он немедленно позвал милицию. Бомбу обезвредили, и в руках следствия оказались уже более серьёзные улики. Внутри сумки лежала синяя спортивная куртка с олимпийской нашивкой (сделано в Ереване) и шапка-ушанка, на которой криминалисты нашли несколько черных курчавых волос.
Значит, всё-таки Армянская ССР. Ориентировки полетели на все вокзалы и в аэропорты, перекрывая направления на Кавказ. На границе Грузии и Армении в поезде «Москва — Ереван» патруль обратил внимание на молодого человека. Он ехал в третьем вагоне, был одет в синие спортивные штаны от костюма, но — вот незадача — без куртки. И без верхней одежды вообще. Документов при нём не было, объяснить цель поездки в столицу он не мог. Это был некий Акоп Степанян. Вместе с ним задержали его подельника, художника Завена Багдасаряна.
Этих двоих взяли в оборот, и вскоре ниточки привели к Степану Затикяну — идейному вдохновителю группы. Биография у него была образцовая: школа с золотой медалью, политех. Но за личиной советского интеллигента скрывался фанатик, одержимый идеей национальной исключительности. Ещё в студенчестве он основал подпольную «Национальную объединённую партию Армении», отсидел срок за антисоветчину, а после выхода на свободу решил, что мирные методы борьбы устарели. Затикян решил, что для того, чтобы наказать «империю», нужно убивать случайных прохожих в метро. Степан Затикян был достаточно умным и харизматичным манипулятором, и сумел подчинить своей воле Степаняна и Багдасаряна, сделав их исполнителями своего замысла. На суде он не каялся, а сыпал проклятиями, называя СССР «жидороссийской империей» и призывая к мести. «Передайте другим, что нам остаётся месть, месть и ещё раз месть!» — кричал он в своем последнем слове.
Степан Затикян, Завен Багдасарян и Акоп Степанян
Процесс был закрытым, но всё же вызвал волну протестов среди диссидентов. Даже Андрей Сахаров, человек безусловной личной честности, вступился за обвиняемых, полагая, что дело сфабриковано КГБ для расправы над инакомыслящими. Для интеллигенции тех лет было немыслимо, что кто-то из «своих», из борцов с режимом, может опуститься до банального терроризма, и уж тем более — террора на почве ненависти конкретно к русским. Сахаров даже писал Брежневу, требуя отменить смертный приговор, указывая на алиби Затикяна (тот действительно не был в Москве в момент взрыва, он «всего лишь» организовал его и послал исполнителей).
Но при обысках в квартирах террористов нашли настоящую мастерскую, где были схемы взрывных устройств, те самые тумблеры и провода. Следствие, несмотря на давление сверху (партийное руководство Армении во главе с Демирчяном до последнего пыталось выгородить «своих» и замалчивало трагедию в республиканской прессе), полностью доказало вину. В январе 1979 года все трое были расстреляны.
