Недавнее выступление Ивана Охлобыстина на митинге в честь присоединения новых территорий к России вызвало широкий резонанс. Актер и священник, обращаясь к собравшимся, несколько раз воскликнул «Гойда!», что мгновенно пробудило в общественном сознании ассоциации с мрачными страницами российской истории – эпохой опричнины и царского террора. Но что на самом деле означает это слово, и почему его возвращение в публичное пространство вызвало столь бурную реакцию?
Кровавый след опричнины
В массовом сознании слово «гойда» неразрывно связано с периодом правления Ивана Грозного и его опричниками. Школьные учебники и исторические источники, такие как «Сказания» немецкого дворянина Альберта Шлихтинга, описывают сцены казней, где палачей окружали опричники, скандирующие «Гойда! Гойда!». Итальянский автор Алессандро Гаваньини и вовсе приписывает этот клич самому царю, наблюдавшему за пытками.
В русской литературе образ «гойды» как символа государственного насилия и безудержной жестокости закрепился прочно. В романе Алексея Толстого «Князь Серебряный» опричник с метлой и собачьей головой у седла кричит «Гойда!», призывая товарищей к расправе. Этот же клич звучит в знаменитой комедии «Иван Васильевич меняет профессию», что еще больше укрепило его негативную коннотацию в массовой культуре.
Лингвистические корни: от жизни к действию
Однако лингвистическое происхождение слова «гойда» гораздо глубже и неоднозначнее. Исследователи указывают на возможную связь с монгольским возгласом одобрения. В русском фольклоре ему родственно древнее приветствие «Гой еси!» – пожелание жизни и здоровья, часто встречающееся в былинах. В этимологии слова «гой» ученые видят значения «жизнь», «мир», «спокойствие».
Интересно, что в украинском языке сохранился глагол «гоïти» – «лечить», «исцелять». Это «живое», «жизнетворное» слово любил и Сергей Есенин, восклицая: «Гой ты, Русь, моя родная!». Со временем смысл слова сместился от пожелания бытия к побуждению к действию. В словаре Ушакова «гойда» (или «гайда») трактуется именно как призывный возглас, синоним слова «айда»: «Гайда в поход!». Именно такой смысл, по словам самого Охлобыстина, он и вкладывал в «древнерусское междометие», используя его как призыв к немедленному действию.
Семантика на сцене: призыв или угроза?
В устах оратора слово обрело новое, но оттого не менее грозное звучание. Обрамленное риторикой о «Священной войне» и угрозах «старому миру», оно перестало быть нейтральным историзмом. Фраза «Гойда, братья и сестры! Бойся! Мы идем! Гойда!» сознательно выстраивала прямую параллель между решимостью современного момента и слепой яростью исторических «государевых псов». Именно этот семантический сдвиг и вызвал резонанс.
Слово, несущее в своей глубине идею жизни и движения, было публично возвращено в самом мрачном из своих исторических обличий. Оно стало не просто возгласом, а мощным символом, который в зависимости от позиции слушателя может означать либо готовность к жертвенному действию, либо слепую агрессию. Возрождение «гойды» показало, как хрупка граница между призывом к подвигу и оправданием насилия, а история, даже языковая, всегда готова стать оружием в идеологической битве.
