В 1956 году, после ХХ съезда КПСС, Николай Заболоцкий написал воспоминания «История моего заключения», в которых описал ужасы тюремного заключения в период Большого террора. Его свидетельства — не пропаганда, а личный опыт человека, прошедшего через репрессии.
Ещё один клеветник на доблестные органы, гениального вождя и передовой гуманный строй:
«Камера, куда я попал, была подобна огромному, вечно жужжавшему муравейнику... Уголовники здесь были смешаны с политическими, но в 1937—1938 гг. политических было в десять раз больше, чем уголовных, и потому в тюрьме уголовники держались робко и неуверенно… Чем объясняли заключенные эти вопиющие извращения в следственном деле, эти бесчеловечные пытки и истязания? Большинство было убеждено в том, что их всерьез принимают за великих преступников. Рассказывали об одном несчастном, который при каждом избиении неистово кричал: «Да здравствует Сталин!»
…В моей голове созревала странная уверенность в том, что мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожать советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы».
Чьи это слова? Может быть, это Солженицын опять наклеветал на советскую власть? Нет, это в 1956 г., после ХХ съезда, написал Николай Заболоцкий.
А было так. Ленинград, март 1938 года. В воздухе витает страх, знакомый каждому интеллигенту той эпохи. Николай Заболоцкий, автор скандальных «Столбцов» и философских поэм о натурфилософии, уже давно не тот дерзкий обэриут, который эпатировал публику. Критика громила его стихи за формализм и искажение советской действительности. Особенно досталось поэме «Торжество земледелия», которую рапповцы объявили кулацкой.
Теперь это серьезный, сосредоточенный человек, переводчик «Витязя в тигровой шкуре». Но логика Большого террора не признает ни заслуг, ни перемен. Она работает как слепой механизм.
19 марта шестерёнки этого механизма лязгнули у дверей его квартиры на канале Грибоедова. Ордер на арест. Обыск. Все по стандартному сценарию, описанному позже в сотнях мемуаров, но от этого не менее чудовищному. Заболоцкого увозят в «Большой дом» на Литейном. Так начинается его спуск в ад, который сам поэт позже задокументирует в «Истории моего заключения».
Историческая канва его дела абсурдна даже по меркам сталинского правосудия. Следствие пыталось сшить грандиозное дело о «контрреволюционной писательской организации». Заболоцкому отводилась роль активного участника «антисоветской право-троцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации».
Попав в жернова следствия, Заболоцкий совершил невозможное — он не сломался.
В «Истории моего заключения» — мемуарах, написанных в пятьдесят шестом году и опубликованных много позже — Заболоцкий описал первые допросы.
"Первые дни меня не били, стараясь разложить морально и физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом — сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали…"
Потом били. Унижали. Топтали ногами, морили голодом. У него начались галлюцинации. Стены камеры шатались, реальность плыла. Но как только ему подсовывали протокол с признанием, он приходил в себя и твердо говорил: «Нет». Он не оговорил никого. Ни единого человека.
В итоге его спасла эта упрямая, мужицкая, вятская стойкость.
В сентябре 1938 года «тройка» приговорила Николая Заболоцкого к 5 годам исправительно-трудовых лагерей. Статья 58-10 (антисоветская агитация) — стандартное клеймо. Обвинения в терроризме отпали из-за отсутствия доказательств (читай: из-за отказа Заболоцкого их фабриковать).
Вместо расстрельной стены его ждал этап на Дальний Восток. «Востоклаг», вырубка леса, строительство дорог, цинга и дистрофия. Он выжил чудом. Позже он напишет: «Не позволяй душе лениться». Эти строки, которые сегодня зубрят школьники, оплачены страшной ценой. Это не просто морализаторство, это вывод человека, который понял: если душа перестанет трудиться, если она хоть на секунду поддастся страху и апатии, тебя сотрут в порошок.
Любопытная деталь: поэт сохранил рассудок и достоинство отчасти благодаря внутренней работе над словом. Он мысленно продолжал переводить «Слово о полку Игореве», начатое ещё на воле. Позже этот перевод станет классическим.
В сорок четвёртом году срок формально закончился. Но освобождение не означало свободы — Заболоцкий остался в ссылке, жил в Караганде, работал в местной газете. Только в сорок шестом он вернулся в Москву, получил возможность печататься. Реабилитировали его посмертно, в шестьдесят третьем. По заявлению жены.
Могила Заболоцкого на Новодевичьем кладбище Москвы
Николай Заболоцкий прошел через жернова системы и уцелел. Но тот, прежний, веселый и странный поэт умер в ленинградском «Большом доме». Вернулся мудрец, классик, человек с глазами, видевшими бездну, но не моргнувшими перед ней. Его поздние стихи не похожи на гротескную карнавальность «Столбцов». Появилась просветлённая ясность, философская глубина. «Где-то в поле возле Магадана» — это уже иной голос, голос человека, видевшего предел человеческой жестокости.
Почему он выжил? Случайность? Везение? Или та самая внутренняя несгибаемость, которую он сам описывал скупо и сдержанно?
Ответов нет. Есть стихи — те, что написаны после. И «История моего заключения» — документ редкой честности, свидетельство очевидца, не пожелавшего ни забыть, ни простить.
